|
От
|
Георгий
|
|
К
|
Георгий
|
|
Дата
|
05.07.2006 20:20:06
|
|
Рубрики
|
Прочее;
|
|
Владимир Бушин: "Слепой и слепец" (об Асадове и Ваншенкине) (*+)
http://zavtra.ru/cgi//veil//data/denlit/115/41.html
Author: Владимир Бушин
Title: СЛЕПОЙ И СЛЕПЕЦ
No: 03(115)
Date: 19-03-2006
Руками быстрыми слепца:
А.Твардовский
21 апреля 2004 года умер известный поэт - офицер Великой
Отечественной войны Эдуард Асадов. В мае 1944 года под Севастополем он
потерял глаза. Мы вместе учились в Литературном институте.
:К сороковине Эдуарда я послал в "Литературную газету" стихи, в
которых почтил память не только старого товарища, но и одного из
нынешней последней чреды уходящих солдат Великой Отечественной. Лет
пятнадцать мы были соседями, не всегда во всем согласными, но - дарили
друг другу книги, вместе встречали праздники, случалось, и спорили, и
сердились.
Работнички писательской газеты не только не напечатали моё
стихотворение в канун юбилея Победы, но и не сочли нужным хотя бы
позвонить старому человеку, когда-то работавшему в этой самой газетке.
Пришлось напечатать стихи в "Патриоте".
А уже в самый год юбилея Победы в "Литературке" появилась статья
нашего младшего однокашника по Литинституту Константина Ваншенкина
"Феномен Асадова". Первым беглым взглядом я выхватил слова:
"мужественный человек, достойный уважения:" Я обрадовался. Молодец,
Костя! Не прошел мимо, хотя в жизни никогда не был близок усопшему,
подобно мне.
:Я заранее был уверен, что статья Ваншенкина, тем более в год
юбилея Победы, - доброе слово об умершем поэте и воине. В самом деле,
что кроме такого именно слова можно сказать о человеке, который в боях
за родину потерял самое дорогое после жизни - зрение, но не впал в
отчаяние, не сдался, а всю жизнь работал, жил страстями времени и обрел
широчайшую известность.
Правда, два самых превознесенных советских поэта-белобилетника
Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский очень не жаловали своего
старшего собрата-фронтовика. Но что тут удивительного? Ведь один из этих
мультиорденоносцев и полилауреатов откровенно признался:
Нам, как аппендицит,
Всем удалили стыд:
Всем - то есть их братии.
Эдуард иногда отвечал безаппендицитным:
Мне просто жаль вас недруги мои.
Ведь сколько лет, здоровья не жалея,
Ведёте вы с поэзией моею
Почти осатанелые бои.
Шипите вы и дома раздраженно,
- Проклятье! По каким таким законам
Его стихи читают миллионы
И сколько тысяч знают наизусть!..
И в ресторане, хлопнув по второй,
Друг дружку утешаете вы льстиво:
- Асадов - чушь! Взнесён несправедливо!
А кто талант - так это мы с тобой!..
Я думал, что Ваншенкин, убеленный сединами фронтовик и почти
ровесник Асадова, теперь, после его смерти, скажет веское словцо и
белобилетникам, но меня ждала большая неожиданность: оказалось, опять
зачислив себя в ряды тех, кто "с чистой совестью стоит на страже
национального вкуса", он подхватил эстафету "двух сыновей гармонии".
Заголовок его статьи странный, ибо в ней доказывается, что как раз
феномен-то и не состоялся: "Асадов не использовал свой исключительный
жизненный шанс". Но это в конце, и я скажу об этом позже.
А начинается статья с живописнейшей сцены: в Евпатории в будке
междугороднего телефона "женщина так кричала, что, вероятно, нарушила
все попытки связи остальных абонентов(?) с вешним миром. Высоким,
мощным, полновесным голосом она кричала: "Здесь Асадов! Здесь Эдуард
Асадов! Мы идём на Асадова! Мы уже купили билеты! Здесь Асадов!.."
Сам Ваншенкин ни этой женщины не видел, ни её мощных воплей не
слышал - ему рассказала сей эпизод после возвращения с курорта жена,
столь потрясенная увиденным, что привезла в Москву образ этой ужасной
женщины, врезавшийся в память впечатлительному мужу на двадцать с лишним
лет.
Да, не видел и не слышал, однако же, переложил своими словами и
даёт такое пояснение к рассказу о вельмигласной даме: "Она сообщала в
свою тьмутаракань (так, представьте себе, в тексте, - В.Б.) не
температуру черноморской воды и не цену на черешню". Это столичный поэт
ей простил бы, хотя неизвестно, зачем в тьмутаракани знать, какая в
Евпатории вода и почём черешня, там своя температура и свои цены. Он не
может простить ей, презирает за другое - за интерес не к ценам, а к
поэзии: "Она, ликуя, рассказывала о своей жизненной удаче, о своем, если
угодно, счастье, глубоко уверенная, что её понимают и ей завидуют.
"Здесь Асадов:"
Но ведь она, в отличие от своего критика, знала же, кому звонит и,
надо думать, имела основания для такой уверенности. А кроме того, не
трудно понять и причину её ликования, даже, если угодно, счастья: вполне
возможно, ей впервые предстояло увидеть живого поэта да еще известного
и, вероятно, любимого. Я не из тьмутаракани, но до сих пор помню, где и
когда впервые увидел и услышал живого поэта - это был Иосиф Уткин,
потом - Николай Асеев в Измайловском парке летом 39-го года. А вот какая
тогда была погода, и почём продавали мороженое или пончики в парке -
убей, не помню! И я прекрасно понимаю женщину, которая ликовала, была
счастлива, спешила поделиться.
"Наверное, - продолжает Ваншенкин стыдить тьмутараканку, - ни одна
поклонница Евтушенко, Вознесенского или Рождественского не выражала
своих чувств столь непосредственно и пылко". Откуда это известно? Факты
говорят, что есть, может быть, не столь пылкие, но весьма деятельные
почитатели и у Ваншенкина - вон печатают же они его полосами в
"Литературке". И он, между прочим, за своих поклонников не отвечает, как
не отвечал и Асадов.
:Евпаторийская сцена с её горластой и бестактной почитательницей
Асадова в самом начале статьи задаёт тон статье. Далее по всему её
пространству ловко разбросаны как бы живые и достоверные эпизодики и
свидетельства с целью вызвать у читателя неприязнь к "самому популярному
российскому стихотворцу", к человеку "корчагинско-мересьевского толка".
Например, как очевидец автор рассказывает, что на одном
коллективном поэтическом вечере было много участников, и заранее
договорились читать только по три стихотворения, но Асадов читал "сорок
с чем-то минут, будто это его персональный вечер, а остальные - просто
вынужденная необходимость". Мне, знавшему Эдуарда несколько лучше,
трудно в это поверить.
В другом месте рисует, что происходило в переделкинском Доме
творчества, когда вдруг выключали свет: "Начиналась сумятица, толкотня,
зажигали керосиновые лампы, слышались тревожные голоса. И только Асадов
со стеком в руке небрежно сбегал по лестнице". Подумать только, еще и со
стеком! Ещё и небрежно! Видимо, чтобы убедительней, изящней выразить
своё торжество: вот, дескать, вы-то, зрячие, запаниковали, мечетесь, а
мне, слепому, хоть бы хны, даже по лестнице могу бегать. Но
спрашивается, как слепой может узнать, что свет погас? Разумеется, за
все долгие годы я не только не видел Эдуарда бегающим даже по ровной
дорожке, но не помню его и со стеком в руке.
Автор пытается уязвить покойного поэта даже там, где это уж совсем
неуместно. Например, корит: "Он говорил: "я прочёл", а не "мне прочли".
Неужели - писателю! - непонятно, почему слепой говорил именно так? Даже
разъяснять неловко. Ваншенкин видит здесь элементарную недалёкость,
душевную глухоту: "Он считал, что это момент сугубо технический, но ведь
это совершенно разные вещи". Да ничего подобного! Но коли критик уверен,
будто ему известно, как Асадов "читал", то приходится всё-таки
разъяснить: он говорил "я читал" лишь потому, что не хотел лишний раз
напоминать о своём несчастье, которое и так все видели, он отбрасывал
его, хотел быть наравне со всеми. К тому же ведь так было просто короче
и удобней, чем каждый раз объяснять: "Вот Лида (так звали его жену)
недавно мне прочитала:". И "момент" здесь действительно сугубо
технический, во всяком случае уж никак не принципиальный, тем более,
если слепой слушает чтеца не по радио, не с эстрады, а когда ему читает
жена, которую всегда можно попросить читать медленней, или внятней, или
повторить уже прочитанное, или сделать перерыв, наконец, тут можно и
поделиться впечатлением, что иногда просто необходимо. Так что, да,
"момент технический", и только.
Но больше всего Асадов огорчает Ваншенкина, как и помянутых выше
"двух сыновей гармонии", своими "полумиллионными тиражами" и
многомиллионными поклонниками: "Это были персонально его поклонники. Но
сколько!.. Лавина признания катилась, как селевой поток, от которого нет
спасения". Вот оно что! Оказывается, популярность Асадова еще и грозила
гибелью Ваншенкину.
Однако, где эти "полумиллионные" тиражи? Вот, например, избранное
(1975) - тираж 75 тысяч, двухтомник (1981) - 50 тысяч, однотомник
(1983) - 75 тысяч, трехтомник (1987) - 80 тысяч: Обычные для советского
времени тиражи книг известных поэтов. И что, эти тиражи не расходились,
захламляли склады? А вот книжечка "Весна", тираж действительно
огромный - 150 тысяч, но эта книга Асадова почему-то вышла под
псевдонимом Ваншенкин. Так что, чем кумушек считать, трудиться, не лучше
ль назвать хотя бы одну его книгу, вышедшую полумиллионным тиражом.
:Ну, вот тебя печатает напропалую престижная "Литературка" и вот
посмотрим, до чего ты допечатался там?
Скользя, шепнула мне змея:
"У каждого судьба своя:"
Но я-то знал, что так нельзя
Жить, извиваясь и скользя.
Тебя по твоей безупречности печатали всюду - от "Правды" до "Нового
мира", а меня не печатали ни там, ни здесь, и мне как раньше, так и
теперь трудно назвать газету или журнал, которые упорно не отвергали бы
моих писаний. Но об этом в другой раз.
Ты славил во всё горло радости советской жизни, а теперь, изобразив
эту жизнь в виде поезда, вон что сочинил:
Смотрите, каков человек! -
Продержаться три четверти века
И протиснуться в следующий век.
Какие три четверти века? 75 советских лет. И всё-то это время
уделом советского человека было лишь бы "продержаться" хотя бы даже -
Возле двери дрожать в холода:
На подножке висеть иногда.
Уж не с себя ли картину рисовал? Не сам ли дрожал со своими
премиями за пазухой, не сам ли висел, побрякивая орденами?
Но с чего ты ещё взял, что Асадова не печатали "престижные"
(словцо-то, говорю, какое в устах поэта!) журналы? Его печатали,
например, "Огонёк", "Молодая гвардия", "Знамя": Это не престижно? А
названные выше книги все вышли в нашем самом авторитетном издательстве
"Художественная литература". Как же можно так врать на покойника!
Но критик неутомим: "Совершенно очевидно(?), что для читателей
Асадова не существует вопроса: как написано? Только что! О чём! Критерий
художественности, как таковой, вообще отсутствует, они о ней даже не
слыхали". Маэстро, огромное большинство читателей в мире тоже ничего не
слыхали о помянутом критерии как таковом, но плачут и смеются над
страницами многих книг или выбрасывают их прочь. Недавно, проходя мимо
поселковой свалки в Красновидове, я видел книгу "Песнь о часовых".
Приступая к самим стихам Асадова, маэстро пишет, что в них "сюжеты
на все случаи жизни: любовь, дружба, разочарования, измены, ошибки,
обманы, прощения:" Прощу извинить за бестактность, но еще в Литинституте
нам с тобой объяснили, что это не сюжеты, а темы: тема любви, тема
дружбы, тема измены и т.д.
Дальше еще большая путаница. С одной стороны, автор заявляет, что
темы у Асадова никак не развиваются, а "лишь заявлены". Но тут же пишет,
что в его стихах есть нечто "сугубо фирменное (!): вывод, призыв,
рецепт, рекомендация". Как же это возможно, если "фирма" не позаботилась
хотя бы о минимальном движении, развитии темы? Да и так ли уж
непростительно то, в чем Ваншенкин корит Асадова? Например, разве это у
классиков не вывод, не рекомендация? -
Минуй нас пуще всех печалей
И барский гнев, и барская любовь.
А это разве не призыв? -
Сквозь чугунные перильца
Ножку дивную продень.
Да ведь и сам же не чуждается всего этого. Так, в стихотворении
"Дознание" он выписал мудрый рецепт энтузиастам "нелегальной любви" (как
увидим, любимая тема!): "Не встречайтесь в домах:" Почему? А потому, что
уходя, можно забыть "в блюдце след сигареты и другие приметы" свидания.
Это опасно. Обманутый муж или обманутая жена могут обнаружить улики и
учинить суд. Что же делать? Рецепт таков:
Только встреча в саду
Не оставит суду
Подходящей улики:
Словом, безопасней всего предаваться нелегальной любви на пленэре.
В свете этих фактов мировой поэзии так ли уж виновен был Асадов?
Да, но и это не все, продолжает свои разоблачения Ваншенкин: кроме
того, у Асадова "всё страшно длинно. Как сериал. А ведь это и есть
сериал. Почему у нас так любят пресловутые мыльные оперы? Они - как
асадовские стихи". Он, надо думать, и привил любовь к мыльным операм.
Что ж ты при жизни ему это не сказал?
Впрочем, может, иные стихотворения Асадова действительно длинны. Но
кто без греха! Вот, например, стихотворение Ваншенкина "Айсберг". В нем
36 строк. Вроде, не так уж это и много, но мне оно представляется явно
длинноватым. Тем более что, шагая по строчкам, то и дело спотыкаешься:
"я спал мальчишкой": "нас подняли стремглав": "айсберг был в поре
расцвета": "берег брезжит в моряке": Ну кто ж так говорит!
Однако "страшно длинными" бывают не только отдельные стихи, но
порой и отдельные подборки их. Вот, скажем, публикация в "Литературке"
опять же самого Ваншенкина "Короткий сон". Ничего себе короткий - целая
полоса, 60 с лишним стихотворений. Спустя недолгое время там же -
"Анфилада". Опять полоса, больше 40 стихотворений. А до этого ещё была
полосная подборка "Поступок" - около 60 шедевров. Всего это больше
160-ти стихотворений, свыше 1500 строк.
Но главное, конечно, не вороха. Главное - мелкотемье, брюзжание то
с мемуарным, то с литературным, то с сексуальным уклоном. О мелкотемье
говорят уже сами заголовки: "Пляж", "Попытка загара", "Украшение",
"Тротуар", "Витрина", "Снежинки", "Эркер":
Я в эркере, оконном фонаре,
Люблю стоять:
Ну и стой. Мне-то какое дело.
Или вот стишок "Ночью на кухне". Что за событие там произошло? Да
плохо кран закрыли, и капает вода, спать старику не даёт. Он поднялся,
закрутил как надо. Вот и всё.
А еще стихи о старости, болезни, лекарствах, диагнозах, госпитале:
"Старый пилот", "Старая актриса", "Старый вальсок", "Стограммовый шкалик
на троих":", "Капли Вотчила", "Отрицательная динамика", "В реанимации":
Вышел теперь уже
На финишную прямую:
:::::::::..
Стали мысли робки.
Отошел контакт
В черепной коробке:
И уж совсем грустно:
Женщина, лежащая
рядом с тобой лунной ночью:
Господи, как это было давно!
Ещё и лунного света захотел!.. Всё это понятно и у многих
сверстников вызывает сочувствие, но что делать, Костя, выходит из строя
не только черепная коробка. Как сказал наш великий собрат, имевший
замечательную коробку:
Чредою всем даётся радость.
Что было, то не будет вновь:
Увы, хорошо бы не хныкать, а переносить это наедине, не стенать
принародно да так назойливо в популярных газетах.
А он опять:
Уходящей жизни флёр
Тает с каждым перегоном:
Или:
Что осталось
После свадебных колец?
Немощь, старость
И рискованный (?) конец:
Да ведь не сразу же после свадьбы это всё навалилось! Ты после неё
дочь родил, внучка тебя радовала, она окончила Литературный институт,
стала редактором журнала "Шестая колонна", лауреатом какой-то
Богдановский премии, не удивлюсь, если уже и член какого-нибудь Союза
писателей. А сколько ты опять же книг издал, сколько премий и орденов
получил как советских, так и антисоветских.
И почему конец "рискованный", т.е. вроде бы ненадежный. Наоборот,
нет на свете ничего верней и надёжней. Как опять же сказал классик:
"Летай иль ползай, конец известен".
Но это не утешает Ваншенкина, и он снова:
Мы потери бессчетные множим,
Пребывая в последней возне (!):
Почему "возня"? Ну, не о всех же ровесниках можно сказать столь
горько и обидно. Посмотри на Бориса Ефимова, Игоря Моисеева, Сергея
Михалкова. Ведь двое первых в отцы нам годятся, но не хнычут, работают.
А Сергей Владимирович в минувшем году возглавил такое ожесточенное
сражение против оккупантов литературы и одержал блестящую победу,
передав оккупантов в руки правосудия. Предстоит Нюрнбергский процесс.
Но Костя безутешен:
Жизнь все-таки обман -
Пустой рукав,
Засунутый в карман:
Как тут не напомнить недавнему певцу радостей советской жизни
знаменитые строки Сергея Луконина:
В этом времени огневом
Выбор был небольшой:
Лучше прийти с пустым рукавом,
Чем с пустой душой.
И, честно говоря, здесь попахивает ханжеством. Если жизнь это
обман, если "отошел контакт в черепной коробке", то сиди на завалинке и
тихо ожидай, когда коробка треснет. Но нет! С лукошком, набитым
шедеврами в стихах и прозе, он трусит в редакцию: "Вот приволок.
Порадуйте читателей. Пусть все знают, что у меня в черепной коробке и
около". И появляется очередная простынь в "Литгазете"!
Увы, человеку явно не о чем, кроме проблем старости, писать, а
хочется! В программном стихотворении "Поэзия" не зря сказал: "Надо
регулярно отмечаться". И он ищет, как бы очередной раз отметиться. Вот
раскрывает какой-то биографический словарь, находит там себя, а рядом -
Ван Шухэ, китайский врач, живший еще до ноева потопа. И он пишет о нём
стихотворение "Сосед". Золотая жила! Ведь словарей много. Можно ожидать,
что скоро Ваншенкин предложит "Литературке", и она с радостью
напечатает, ещё и стихи о Владиславе Ванчуре и Ван Шифу, первый -
чешский писатель ХХ века, второй - китайский драматург ХIV века. Оба они
соседи Ваншенкина в Краткой литературной энциклопедии. А двухтомный
словарь С.Чупринина "Мир литературы"! А телефонный справочник Союза
писателей! Наконец, общегородской телефонный справочник "Желтые
страницы". И всюду у Ваншенкина есть соседи. Можно составить для
"Литгазеты" целую полосу - "Мои соседи".
Нередко возможность регулярно отмечаться Ваншенкин находит путём
углубленной и всесторонней разработки одной и той же темы: "Весна",
"Ранняя вена", "Сон", "Короткий сон", "Сновидения", "Уснувшая",
"Спящая", "После сна", "Отсутствие сна": Что еще можно сказать о сне?
Или: "Свидание", "Свидания", "После свидания": и т.д.
Конечно, и под скромным, тихим заглавием могут скрываться
прекрасные строки. В 43-м году Евгений Долматовский написал прекрасное
стихотворение "Случайный вальс", а Никита Богословский превратил его в
песню, которая жива до сих пор. А что у Ваншенкина в стихотворении вроде
бы о том же - "Танцы в ресторане"? Подвыпивший провинциал пригласил в
столичном ресторане танцевать понравившуюся даму и, танцуя, утопал в
блаженстве. Но на второе приглашение получил отказ. И что? "Он был
глубоко потрясён." Мне бы ваши потрясения, господин стихотворец.
А взять "Дождь в степи" Солоухина:
О, если б дождём
Мне пролиться на жито!
Я жизнь не считал бы
Бесцельно прожитой!
Дождём отсверкать
Благодатным и плавным -
Я гибель такую
Не счёл бы бесславной!
А "Дождь" Семёна Гудзенко!
: Еще немало дел
В полях у работяги.
Он вымок, он вспотел,
Он воду пьёт из фляги.
А о чем в ваншенкинско
м "Дожде"?
Я на крыльце стою,
Лелея тень свою:
Лелея, мечтает: вот бы зонтик, но зонтика почему-то нет. Вот бы
плащ, но нет и плаща. Вот бы лошадь, но и лошади нет - откуда ей
взяться! А если бы всё это было, то герой,
Напастей всех лишенным (!),
Катил под капюшоном:
Опять, ну где это слыхано, маэстро: "Меня лишили (!) напастей".
Чай, это не ордена, не премии, не должность.
И куда бы прикатил? Похоже, что к соседке и отнюдь не в
биографическом словаре:
Соседке вот под сорок,
А всё еще как порох,
Мой осуждая вид,
- Смелее! - говорит.
Смелее, мол, сюда, к бочке пороха, что ли?
Пороховой теме, "катакомбным страстям", или, по слову Твардовского
о Бунине, "эротическим мечтаниям старости" поэт уделяет много сил и
достигает здесь отменной выразительности. Например:
Твоё немыслимое тело,
Оно фактически (!) моё:
Фактически! А юридически? А по паспорту? Увы, по паспорту тело
совсем, совсем чужое.
Но как сказано! - "фактически мое".
Пушкин явно упустил возможность. А ведь мог бы:
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолётное виденье,
Фактически - как гений красоты.
Или вот после некоторой разлуки с возлюбленной герой то ли с
ужасом, то ли с радостью обнаруживает:
Она вкусила тщательной науки,
Пройдя чрез чьи-то опытные руки:
Сам-то, увы, видно, слаб в этой науке.
А еще и так:
Она то ахала, то охала,
А он ласкал вокруг да около:
Ну, эти, видно, оба прошли "тщательную науку".
Иногда в своих эротических мечтаниях Ваншенкин отталкивается именно
от Бунина. Так, в упомянутом стихотворении "Спящая" он пишет:
Она спала на животе
Средь(!) нагревавшейся веранды.
И что? А ничего. Спала на животе, а веранда "нагревалась", и
только. Но это же скучно, никакого развития темы. И Ваншенкин обращается
к Бунину, находит у него прекрасное стихотворение:
Я к ней вошел в полночный час.
Она спала - луна сияла
В её окно, - и одеяла
Святился спущенный атлас.
Она лежала на спине,
Нагие раз
двоивши груди, -
И тихо, как вода в сосуде,
Стояла жизнь её во сне.
Боттичелли!.. Ваншенкин смекнул: э, вот как у классика-то! И, взяв
строку "Она лежала на спине" эпиграфом, двинул тему вперед и выше:
Она еще (!) лежала на спине,
Обняв его руками и ногами:
Отменно! Классик превзойдён. Остаётся только добавить, что Бунину,
когда он написал приведенный шедевр, было 29 лет, а Ваншенкину - 80. А
еще вспоминается, что когда дети у Шолохова подросли и потянулись,
естественно, к его книгам, он был в большом смущении: ведь в них немало
эротических эпизодов. Действительно, и это написал их родной отец, а тут
и мама: Ваншенкину такое смущение, должно быть, неведомо, и его дети да
внуки не в книгах даже, а в популярной газете читают:
Приходила, будто вновь
Отрабатывала барщину,
Но при этом про любовь
Лепетала тарабарщину.
Да что ж её заставляло, если это как барщина, то есть изнехотя, как
из-под палки? За деньги, что ли? А что заставляло его принимать
лицемерную рабыню? Он же явно презирает её со всей любовной
тарабарщиной. Разумеет ли автор, что написал картину холодного безлюбого
блуда? А дети читают:
Или:
Обожавшая дотемна
Шлепать после дождя по лужам;
Утверждавшая, что она
Изменяла мне только с мужем.
Да причём здесь любовь к лужам, если в стихотворении, написанном от
первого лица, автор бестактно вывел для обозрения бесцеремонную,
циничную дуреху. А внуки читают:
У меня порой складывается впечатление, что Ваншенкин не всегда
отдаёт себе отчёт в том, что пишет. Это подтверждается не только
приведенными выше стихами, но и явными странностями языка его стихов в
"Литературке".
:Некоторые стихотворения просто в целом непонятны. Таково,
например, "Арбатское":
Толя, Булат и Юра -
Целый мемориал:
Это автор сам поясняет в примечании: речь идёт об умерших друзьях -
о А.Рыбакове, Б.Окуджаве, Ю.Казакове. Но читаем дальше:
Смотрит Управа хмуро,
Будто Арбат ей мал:
Причём здесь Управа? На кого. На что она смотрит хмуро? Почему ей
будто бы мал Арбат и какое это имеет отношение к умершим друзьям автора?
Пасынки Моссовета! -
Каждый судьбой храним,
Будто бы сроду вето
Не применялось к ним.
Как это "храним", коли все они умерли? И почему пасынки? Квартиры
или места на кладбище Моссовет не давал, что ли? Да были у них у всех
квартиры и неплохие, и похоронены как полагается. А какое "вето" к ним
"применялось"? - кем? когда? по какому поводу? Рыбаков, допустим, безо
всякого "вето" укатил в Америку, там и умер, а похоронили в Москве.
Окуджава и умер в Париже, и ему, пасынку Моссовета, уже памятник
вознесли. Допустим, Менделееву или маршалу Рокоссовскому нет памятника в
столице, а Окуджаве есть. Пасынок!
Кончается так:
Цвет городского поля.
Слова и жизни сплав:
А ведь еще есть Коля,
Женька и Ярослав.
Разгадывай, кто хочет, это затмение: А ведь еще есть Вася Федоров,
Володя Солоухин, Коля Тряпкин:
Но вернёмся к Эдуарду Асадову.
:Ведь то, что Ваншенкин пишет об Асадове в конце статьи, даёт новую
пищу для сомнений, всегда ли поэт-критик понимает написанное им.
Действительно, вы только вдумайтесь. Ради этого, по собственному
его признанию, и написана статья: "Асадов хотел рассказать о своей
обычной, понятной всем жизни". Да это так. И что? "А нужно было
рассказывать о необычной". О какой необычной? Оказывается, "Асадов
всегда подчёркивал, что такой как все, а он был не таким, как остальные,
и не использовал свой необычный жизненный шанс". Какой шанс? Представьте
себе, шансом он называет несчастье человека - его слепоту. И доказывает,
какой это богатый, замечательный шанс: "Известно, что при потере зрения
обостряются другие органы чувств". Асадов-де "мог, как никто, описать
запах женщины, звуки её раздевания, прикосновение к ней, её шепот,
осязание её тела, кожи:" Это прежде всего. Как он мог обогатить
"эротические мечтания" Ваншенкина! Но, увы, приходится на старости
заниматься этим самому, как мы видели.
И даже вот что: "Я, говорит, где-то читал, что восточные царицы
приказывали ослеплять своих возлюбленных не после, а до - для большей
раскованности:" Может, и поэтов надо ослеплять для обострения чувств и
большего бесстыдства? Чтобы превзошли Сорокина и Ерофеева.
Надо иметь совершенно слепую душу, чтобы так писать о великом
несчастье другого, корить его неиспользованным "шансом", сожалеть об
этом и приводить доводы в пользу его несчастья. Нет, я отказываюсь
верить, что всё это написано и напечатано (да еще под рубрикой
"Штудии" - учитесь, мол!) в трезвом уме и твердой памяти.
Самые последние строки таковы: "Я бы хотел прочитать историю его
долгой жизни, которую мог бы написать только он. Боюсь, та громогласная
женщина их переговорного пункта не слишком бы ликовала. Но эту книгу
оценили бы читатели другого толка. Вот в чем его истинная трагедия".
Поэта любили миллионы, но он не потрафил читателям "другого
толка" - вот его трагедия в глазах Ваншенкина. На самом деле трагедия
Асадова в том, что он в двадцать лет потерял глаза и прожил остальные
шестьдесят, не видя Божьего света.
Наталья Решетовская, первая жена Солженицына, рассказывает, как
тяжело и болезненно переживала она неожиданное признание мужа, что у
него появилась другая женщина. А он? "Солженицын не только мучил меня.
Он еще и наблюдал. Уж не как муж - как писатель попросил меня записывать
в дневник всё, что я чувствую". Это ему было интересно и могло
пригодиться для нового романа. Если бы жена ослепла, он тоже попросил бы
её всё записывать. Ведь слепота так обостряет другие органы чувств.
Решетовская пишет: "Одна мудрая женщина пять лет спустя объяснила
мне то, что я тогда чувствовала, но не могла выразить: "Для вас это была
жизнь, а для него - материал".
Для Эдуарда его слепота была бесконечной трагедией жизни, а для
Ваншенкина - упущенная возможность почитать книгу, полную пикантных
нюансов.
Асадов предвидел эту статью в "Литературке":
А если вдруг мой голос оборвется,
О, как вы страстно кинетесь тогда
Со мной еще отчаянней бороться,
Да вот торжествовать-то не придется, -
Читатели пошлют вас кой-куда.
P.S.
В статье говорилось о трех полосных публикациях стихов К.Ваншенкина
в "Литгазете": более 160 стихотворений, свыше 1500 строк. Вся эта
писанина не стоит одной строфы хотя бы "Баллады о друге" Асадова. Но
важнее другое: ни один стишок, ни одна строка не говорят у Ваншенкина о
современности, о нынешнем трагическом времени, о муках и страданиях
народа. Что ж, это дело автора. Но газета-то чего ради отводит столько
места для шамкания о старости, о болезнях, об эротических мечтаниях
заслуженного пенсионера?